Познакомился я с отцом Николаем около двадцати пяти лет тому назад, немного ранее моего рукоположения. Я приехал тогда к моему знакомому, который служил в приходе Самолва, в местах битвы благоверного князя Александра Невского с немецкими рыцарями. Когда я прибыл, то увидел двух батюшек, сидящих на скамеечке. При моем приближении они встали и приветствовали меня, хотя я был еще совершенный мирянин. В тот день я сразу почувствовал, что отец Николай обладает и проницательностью, и добротой, и чувством юмора. У меня тогда начинала пробиваться бородка, и отец Николай стал шутить, какой мол у меня благообразный вид. "Что вы, батюшка, у меня сплошь грехи да грехи",- отнекивался я. "Да, да,- продолжал он мне в тон,- борода Авраама, а душа-то Хама..." И мы все рассмеялись.
После этого отец Николай сказал, чтобы я рукополагался, так как смогу быть полезным Церкви и Господу. Он очень воодушевил меня и поощрил.
Я изначально почувствовал в нем человека весьма непростого: с одной стороны, очень доброго и снисходительного, а с другой - очень твердого, что называется "палец в рот не клади". Было сразу видно, что отец Николай может быть и резким, и строгим, хотя в нашу первую встречу он отнесся ко мне исключительно по-христиански, с большой любовью.
В общении он был совершенно простым, никогда не надевал на себя маску неприступности или особой молитвенности, часто по-доброму шутил. Однако его юмор не все вполне понимали. Мне же эта черта батюшки нравилась, так как я и сам люблю шутку. Бывает, что юмор в духовных вещах вразумляет очень сильно,- сильнее, чем гневные обличения или приторные, залитые сиропом нравоучения.
Как-то раз я приехал к батюшке вместе со своим помощником, который любил всех поучать. Между нами тогда шла страшная распря, и мы хотели, чтобы отец Николай нас рассудил. Батюшка сначала дал шутливое вразумление помощнику и велел ему не очень-то задирать нос. А потом подошел к рукомойнику, снял оттуда маленькое зеркальце и молча поднес к моему лицу... Когда до меня дошел смысл этого, мы посмеялись, и все потом было хорошо.
Рассказывают, что однажды к отцу Николаю приехали двое важных протоиереев в красивых рясах. Они присутствовали в храме на богослужении. Батюшка кадил, все было очень чинно. И вот доходит он до этих протоиереев. Покадил иконы, покадил протоиереев и вдруг нагнулся к ним и тихо произнес: "Я сижу на боцке (бочке), а под боцкой мыска (мышка), мой миленок комсомолец, а я коммунистка". Затем невозмутимо продолжил каждение храма. А протоиереи почему-то молча потупились. Что это означало - тайна, которая, наверное, раскроется только на Страшном Суде.
Батюшка любил искусство. Однажды мне удалось слышать, как он играет на фисгармонии. Никого, кроме нас с ним, в келье не было. Отец Николай раскрыл сборник любимых духовных песнопений и стал очень душевно петь слегка дребезжащим тенорком, аккомпанируя себе. Я его успел даже зарисовать.
Помню его бодрую, торопливую, словно летящую походку, очень характерную, при которой его корпус выступал впереди быстрых ног. В облике отца Николая особое внимание обращали на себя его проницательные глаза, смотрящие прямо в душу. Порою они становились строгими и суровыми. Сам батюшка рассказывал, что мягкость он получил от матери, а строгость от отца, который имел вспыльчивый, гневливый нрав. Однажды он не смог разъехаться с едущими навстречу людьми и в раздражении перетянул кнутом их лошадей. Но именно отец перед смертью пророчески сказал супруге, указывая на Николая: "Этот тебя доглядит". Хотя в семье имелись еще братья, но все они погибли в годы войны, а отец Николай действительно доглядывал за своей матерью и схоронил ее. Как раз в это время мы и познакомились с батюшкой. Я видел, как сильно он горевал, утратив свою мамочку. Горевал настолько, что у него даже пошатнулось здоровье и он очень болел. Видя, как нас это расстраивает, он спрашивал: "Что, очень плохо я выгляжу, да?" Сам батюшка был очень отзывчив. После рукоположения у меня начались разные скорби, тяжелые обстояния, и я написал отцу Николаю письмо. Вскоре получил от него короткий, но теплый, ободряющий ответ. Это было настолько вовремя, что я даже заплакал.
Я хорошо знал, что отец Николай очень занят, поэтому старался не утруждать его своими проблемами. Но однажды мне пришлось попросить его исповедовать меня. Он, не сказав ни слова, сразу надел епитрахиль, поручи, и мы пошли в алтарь. Я заметил, что вдоль стен лежат какие-то неразобранные свертки, картонные ящики и все аккуратно прикрыто чистыми белыми простынями. Батюшка тогда был уже старенький, справиться со всем у него не хватало ни сил, ни времени.
Часто я видел, что, даже когда батюшка говорил с человеком, у него в перерыве между фразами шевелились губы. Думаю, что он был непрестанный молитвенник. Отсюда происходили и его прозорливость, и открытость к горнему миру. Во время молитвы Господь открывал ему душу человека и Свою волю о нем.
Молитва батюшки была очень сильной и потому чудодейственной. Рассказывают, что во время хрущевских гонений приехали к отцу Николаю люди из соответствующих органов. Говорили они со старцем бесцеремонно и под конец пригрозили "приехать за ним". Конечно, батюшке не хотелось повторять свой печальный лагерный опыт и те муки, которые он там претерпел от гонителей Христа. После их отъезда отец Николай встал на молитву и молился всю ночь. На следующий день на озере поднялась ужасная буря, которая продолжалась почти трое суток. "Господа" эти так и не приехали... Сам же батюшка сильно поседел. Видно, молился он с очень большим душевным усилием и горестью.
протоиерей Георгий Ушаков